Jogan Hainkel (teo_tetra) wrote,
Jogan Hainkel
teo_tetra

Categories:

Национал-христианский традиционализм (2)

Оригинал взят у slawademin в Национал-христианский традиционализм (2)


Итак, эгалитаризм противостоит элитаризму, разделяясь при этом на два основные вида, не считая подвидов – на брутальный (коммунистический) и гламурный (гуманистический). В понятиях либерализм, свобода, равенство, братство, гуманизм, глобализм, космополитизм, интернационализм, толерантность, общечеловеческие ценности и т.д. не было бы ничего плохого, если бы они были наполнены национал-христианским духом созидания и свободы. Но они наполнены трупным ядом разрушения, бациллами разложения и тотального вырождения, которыми заражаются все оставшиеся здоровые клетки мiрового сообщества.
Ещё одним ложным понятием, за которым прячется тот же дух антихриста, стала демократия, которая давным-давно переросла в охлократию. Дело в том, что истинная демократия может существовать только в традиционно-иерархическом сообществе при наличии как минимум аристократии и как максимум трёх видов власти – демократии, аристократии и автократии (причём автократия не обязательно должна быть монархией). Как свобода и равенство не имеют ничего общего с вседозволенностью и уравниловкой, так и демократия не имеет ничего общего с властью межрасовой многоплеменной толпы, т.е. охлократией. При охлократии (лжедемократии) на смену иерархии и порядку приходят анархия и хаос, которые к счастью не могут окончательно разрушить национальные государства, но только потому, что они построены на прочном фундаменте парламентаризма и на правовой системе традиционализма, которые возвели христианские нации.
Многие ошибочно полагают, что аристократия, а тем более автократия не совместимы с демократией. Но это не так. Напрасно смешивают автократию с абсолютизмом, а аристократию называют феодализмом и средневековьем. Традиции автократии, аристократии и демократии уходят вглубь веков в античные времена и ещё глубже, когда народоправство среди арийцев было повсеместным. Историки называют этот период «военной демократией», сам термин указывает на главный атрибут народоправства – это вольные вооружённые люди (рабы не имели право носить оружие и участвовать в управлении). Непременными при военной демократии были вождизм или автократия (единовластие) и элитаризм или аристократия (власть лучших кланов). Вождизм знаком, как монархиям, так и республикам, как империям, так и федерациям. Абсолютизмом он становился только в том случае, если национальный вождь, возомнив себя богом, узурпировал всю власть, разрушал иерархию, заменяя горизонталь вертикалью власти, уничтожал элиту (рыцарство, шляхту, дворянство, боярство) и порабощал вольный народ, делая одних холопами и бюрократами, других безропотными скотами.      
Если советизм – брутальный сатанизм, то гуманизм – гламурное идолобесие. Сей дух 1789-го, дух Робеспьера, Ротшильда и Сороса не менее опасен и зловреден, чем дух 1917-го, дух Ленина, Троцкого, Сталина и Путина. Недаром нации, наполненные тем и другим сатанинским духом зловерия, всегда находили взаимопонимание и общий язык, объединяясь друг с другом, как только чувствовался христианский дух веры. Реакция Белого Христианского Мiра, всех христианских наций на брутальный и гламурный сатанизм, идолобесие и идолопоклонство носит, как и прежде различные социально-политические формы, у этой реакции широкий спектр, начиная с правого экстремизма и интернационально-фашистского сопротивления, заканчивая консервативным реформизмом и либерально-традиционным просвещением. То есть не только праворадикальные Муссолини с Гитлером, но и Трамп с вполне умеренными альтернативными правыми становятся врагами сатанизма, вставая на пути у духов злобы поднебесной, которые объединяются всякий раз для того, чтобы нанести сокрушительный удар по христианским ценностям. Итак, вождизм может быть как при диктатуре, так и при демократии, являясь обязательным атрибутом военной демократии. Не только цари, кесари и короли, но и фюреры, дуче, гетманы, атаманы и президенты – национальные или народные вожди. Вождизм по наследству на много уязвим, быстрее загнивает и грозит перерасти в тиранию, а вождизм по доверию общества более совершенный, хотя тоже не без изъянов, ибо и избранные вожди порой становились узурпаторами. Здесь-то и нужна правовая горизонталь власти с аристократией с одной стороны и демократией с другой, чтобы сохранить автократию в рамках европейской цивилизованности и не допустить её перехода в восточное варварство. Вождизм в обществе всегда был и будет гарантом первозданного порядка. Вождизм – нордический ordnung, арийский, христианский традиционализм, гарант прав и свобод для наций, построенных по иерархическим законам Божественного Мiропорядка.
Восточной автократии (деспотии) и западной охлократии (анархии) одинаково чужд принцип иерархии. Иерархия – это пирамида или лестница, соединяющая посредством множества ступеней людей с Богом, землю с небом. Анархия – это яма, ведущая человека в противоположную сторону, где каждый мнит себя богом, уподобляясь при этом животному. Монархия – это гладкий столп без сучков и задоринок, соединяющий людей с Богом исключительно через вождя, которого воспринимают равным Богу. Точно подметил поэт: «В России нет закона, есть столб, а на столбе корона» (А.С. Пушкин).
Эти разъяснения необходимы только для того, чтобы объяснить разницу между вождизмом европейско-цивилизованным и российско-евразийским империалистическим, между национальным духом воли и духом неволи, при котором вера обретает извращённую форму и христианская по своему названию нация становится духовно уязвимой, нездоровой, неполноценной и псевдохристианской. Это актуально до сих пор, несмотря на то, что руская или имперская нация (руские – это импероним) исчезла с карты мiра ещё сто лет назад, а семьдесят лет назад исчезла и сама нация, превратив руские осколки в малый народ, разбросанный по всем уголкам земного шара. Актуальным это является потому, что советские и постсоветские люди пытаются возродить не только советско-имперскую, но и российско-имперскую духовность, почему-то называя себя рускими, но не в смысле малого едва выжившего народа, а в великодержавном гигантском смысле титульной нации. Не имея при этом ничего руско-имперского, ни руской государственности, ни руской армии, ни руской церкви, ни др. институтов РИ. Хотя правильнее называться либо российцами или россиянами или россиянцами, используя это название как новый импероним, подразумевая постсоветскую великодержавную нацию РФ, либо русаками, если под этим подразумевать этническое московско-славянское происхождение.
Так ли уж далёк советско-безбожный дух от российско-православного духа нации, если совки умудряются соединять несоединимое? Увы, ибо их единит общий дух невольности. Казацко-украинский националист Дмитро Донцов писал: «…без демократии не возможна ни автономия, ни независимая Украина! Сии слова вызывают вопрос, не была ли ленинская диктатура, как и вообще октябрьская революция отчаянною попыткой сдержать распад империи, к которой с железной последовательностью привела бы начатая демократизация России? Уничтожить царизм и уберечь империю от распада, такие были задачи момента для руской политики (…) апеллируя к «сознательному пролетариату», беря свою теорию на Западе у Маркса, мечтая о мiровой революции – он (Ленин) закончил организацией евразийского бунта против Европы» (см. там же, С. 184. Статья «В. Ленин». Лiтературно-науковий вiстник. Львiв. 1924. Кн. 3-4).
Можно много рассуждать о вековой вражде руских и советских патриотов, о непримиримости белых и красных, перебирая в памяти страницы истории руско-советской войны 1917-1945 гг. и антисоветского сопротивления последующих лет, однако нельзя не согласиться с тем, что большевизм заменил царизм  и сохранил империю. Это факт, от которого никуда не денешься. Только слепые этого не видят, наивно вспоминая ленинские разглагольствования о национальной автономии и освобождении народов РИ. А судить следует по делам и конечному результату, по милитаризации, бюрократизации, экспансии, развитию государственного капитализма и др. империалистическим достижениям. Один дух неволи объединяет две имперские нации, враждовавшие и конкурировавшие друг с другом на протяжении тридцати лет. И это не смотря на явную противоположность москвофильской веры и большевицкого зловерия. Хотя москвофильскую веру с большой натяжкой можно назвать православной, поскольку она очень далеко отстоит от вольнолюбивого древлеправославного Христианства, некогда воспринятого в первозданной чистоте и силе скифами-казаками от апостола Андрея. Я имею в виду истинно христианскую веру, которую так и не смогли искоренить греки, проводившие «христианизацию» Руси по согласованию с кн. Владимиром, и сохранявшуюся в Украине и Казакии до XVII-XVIII вв., т.е. до присоединения этих стран к Московии. Даже официально православная церковь на Руси была разделена на западно-рускую и восточно-московскую. Это произошло при вел. князе литовском Витовте, который на соборе епископов в Вильне в ноябре 1415 г. поставил митрополита Григория Цамблака, независимого от Московии, где церковь сама лишь в 1448 г. смогла получить автокефалию, отделившись от Константинопольского патриархата, и начав вариться в собственном соку. Москвофильская вера – это византийско-российский шовинизм русаков-московитов, возомнивших себя богоносными владетелями Третьего Рима и даже Новым Исраилем. На самом деле москвофильское православие сродни иудаизму, исламизму и др. восточным религиям, построенным на обрядности и мёртвой букве закона, хотя приверженность православным догматам не самое худшее из того, что сохранили москали. С сущности, это нельзя назвать верой и верностью в высоком смысле этого слова, в духовно-возвышенном смысле верности Богу. Это скорее суеверие, законничество и фанатизм, нежели истина и живая вера. Москвофильское православие построено с одной стороны на никонианском цареборчестве, на зависти и страхе духовенства. С другой стороны на византийском царебожничестве, гордости и тирании вождя. Московское покорное духовенство хоть и тайно, но всегда мечтало о независимости и даже возвышении священства над царством, отсюда и февральская измена царю в 1917-м, которому оно формально присягало. А московские самовластные цари при всеобщем холопском отношении к ним считали себя как минимум посредниками между людьми и Богом, и как максимум богами и вершителями всех мiровых судеб. Вот как описывают московскую церковь казацко-украинские автономисты: «Гениально ухватил Шевченко единственные источники духовности Украины. Это есть, для него – «Евангелие Правды». «Новый Завет» - «святой правды голос новый», на защиту которого становятся «Христовы воины святые». Его концепция Бога-Отца отличается от концепции дряблого, безвольного поколения его века. Его Бог милосерден и долготерпелив, но Он и карающий Бог, тем не менее – эта его концепция отличается в его уме и от концепции «сердитого», как он говорит, израильского Иеговы, и от концепции Бога у москалей, которая так его поражала в образах и богослужении московских церквей, в их насквозь материалистическом «православии» с его цезаре-папизмом. Он возмущается в «Дневнике», как можно молиться перед «суздальскими идолами» в церквях московских, перед теми «нелепыми чудищами», которые напоминают не православные образы, а «индусских Ману или Вишну». Стоя в притворе, он «не имел отваги войти в (московскую) церковь», а «выйдя из притвора и вернувшись на улицу, свободно вздохнул и невольно перекрестился». В архиерейской службе московских храмов он видел «что-то тибетское или японское», «кукольную комедию», и говорит, что есть великое «противоречие» читать в тех московских церквях Евангелие…» И это говорит уже не безбожник, а православный и глубоко религиозный Шевченко, коий до глубины сердца проникся архитектурой, службой и пением украинских церквей… Полное противоречие с мистикой псевдо-христианской Москвы! Кстати то же впечатление, от московских церквей, что у Шевченко а XIX в., выносили и итальянские путешественники в Москву XV века, – которые видели в тех церквях какие-то азиатско-шаманские капища» (см. Д. Донцов, там же, С. 15).   
А вот какие впечатления оставили христиане-католики, западноевропейские гости, побывавшие как в доимперской Московии, так и в имперской России, давшие точную характеристику руской нации, руско-московской церкви и руско-евразийскому самодержавию, принципиально отличавшемуся от западного вождизма. Можно было бы начать с Марко Поло, описавшего Тартарию со времён Чингисхана, ведь Московия (Московский улус) вышла из утробы Монгольской империи, переняв у неё не только традиции восточной деспотии с вертикалью власти, не только территорию, но и все бразды правления, когда распалась Орда. Но ограничусь лишь двумя иностранными путешественниками: немецким послом Сигизмундом Герберштейном (XVI в.) и французским путешественником Астольфом де Кюстином (XIX в.), приведя наиболее интересные места из их сочинений:
«Этот народ находит больше удовольствия в рабстве, чем в свободе, – писал Герберштейн. (…) После смерти Владимира Мономаха вплоть до этого Василия в Русии не было верховных правителей, а только князья, над которыми верховными правителями были татары (…) как он (Иван III) ни был могуществен, а всё же вынужден был повиноваться татарам. Когда прибывали татарские послы, он выходил к ним за город навстречу и стоя выслушивал их сидящих. Его гречанка-супруга так негодовала на это, что повторяла ежедневно, что вышла замуж за раба татар (…) Трудно понять, то ли народ по своей грубости нуждается в государе-тиране, то ли от тирании государя сам народ становится таким грубым, безчувственным и жестоким (…) Все они называют себя холопами, т.е. рабами государя. Те, кто познатнее и побогаче, имеют рабов, чаще всего купленных или взятых в плен. Те же свободные, которых они содержат в услужении, не могут свободно уйти, когда им угодно (…) они не будут работать усердно, если их хорошенько не побить. Я слышал однажды, как слуги жаловались, что господа не побили их как следует. Они считают, что не нравятся своим господам и что те гневаются на них, если не бьют (...) Вся московская нация находится в худшем рабстве. Все и каждый без различия сословия, вместе с министрами являются рабами. Высокие вельможи подписывают свои письма к царю «твой холоп и раб Ивашка или Петрушка» и т. п. Если бы кто подписал Иван или Петр, то потерял бы жизнь. Московиты убеждены, что вся их страна со всеми богатствами и со всеми людьми является частной собственностью царя, и он имеет божественное право делать, что захочет, с поместьями и людьми. Московиты не имеют простых моральных устоев. Учиться от чужаков хоть приличному поведению не хотят, считая своё лучшим. Эта нация, родившаяся и воспитанная в рабстве, бесится, когда хоть немного ослабляется деспотия царя. Москвиты покорны только если взнузданны и в ярме (…) Высшие сословия, хотя и сами рабы, обращаются с низким, как с рабами. Не имея простейшей культуры, московиты считают обман наибольшей мудростью. Во лжи они не знают ни границ, ни малейшего стыда. Обыкновенные человеческие добродетели такие чужие, непонятные московитам, что они подлость считают за высокую добродетель (…) Этот народ ненавидит свободу, протестует, если ему набрасывают её. Если бы какой царь царствовал так, как короли в Европе, то есть руководил бы государственными делами, не вмешиваясь в частную и общественную жизнь своих граждан, то московиты такому не повиновались бы и наверняка убили бы (…) Московские воины по собственной воле, без приказа любят жестоко издеваться, пытать заключенных. В Московии всегда и везде можно за небольшие деньги найти лживых свидетелей, которые поклянутся на кресте и Евангелии в церкви. Даже у турок нет такого гадкого лакейства перед высшими и такого жестокого издевательства над низшими, беззащитными» (см. З. Герберштейн. Московия. М. 2007).
«Я ехал в Россию, – более обстоятельно написал французский аристократ А. де Кюстин, побывавший в РИ в 1839 г. при Николае I, – дабы отыскать там доводы против представительного правления, а возвращаюсь сторонником конституций (…) Руские не обратили меня в свои веры (а вер этих у них несколько, и политическая – не самая нетерпимая из всех); напротив, они заставили меня по-новому взглянуть на монархическую идею и предпочесть деспотизму представительное правление (…) людьми можно управлять либо с помощью страха, либо с помощью убеждения (…) Покуда Европа переводила дух после многовековых сражений за Гроб Господень, руские платили дань мусульманам, возглавляемых Узбеком, продолжая, однако, как и прежде, заимствовать искусства, нравы, науки, религию, политику с её коварством и обманами и отвращение к латинским крестоносцам у греческой империи (…) Император – не просто наместник Господа, он сам – творец, причём творец, Господа превзошедший: ведь Господу подвластно только будущее, император же способен изменить прошедшее! Законы обратной силы не имеют; не то – капризы деспота (…) гордость московского боярина превосходно показывает разнородность источников, давших начало современному рускому обществу, представляющему собой чудовищную смесь византийской мелочности с татарской свирепостью, греческого этикета с азиатской дикой отвагой; из этого смешения и возникла громадная держава (…) Этой стране под стать не колоннада Парфенона и не купол Пантеона, но пекинская пагода (…) В России всё подчинено военной дисциплине (…) Общественный порядок в России стоит слишком дорого, чтобы снискать моё восхищение (…) Когда Пётр Великий ввёл то, что называют здесь чином, иначе говоря, применил военную иерархию ко всем служащим империи, он превратил свой народ в полк немых солдат, а себя назначил командиром этого полка, с правом передавать это звание своим наследникам (…) Российская империя – это лагерная дисциплина вместо государственного устройства, это осадное положение, возведённое в ранг нормального состояния общества (…) Руские охотно делают из своих героев святых. Им нравится смешивать воедино устрашающие добродетели своих повелителей и чудотворную мощь их небесных заступников; они стремятся освятить жестокости истории авторитетом веры (…) что бы не говорили эти покорные подданные, что бы они ни делали, восторг их остаётся принуждённым: это – любовь стада к пастуху, который кормит его, чтобы зарезать. У народа, лишённого свободы, есть инстинкты, но нет чувств, инстинкты же нередко дают знать о себе в форме грубой и навязчивой: покорство подданных не может не утомлять российских императоров; порой и кумиру надоедает ладан (…) Это – не самые послушные, но самые счастливые из рабов (…) Я не упрекаю руских в том, что они таковы, каковы они есть, я осуждаю в них притязания казаться такими же, как мы. Пока они ещё не образованны – но это состояние по крайней мере позволяет надеяться на лучшее; хуже другое: они постоянно  снедаемы желанием подражать другим нациям, и подражают они точно как обезьяны, оглупляя предмет подражания. Видя всё это, я говорю: эти люди разучились жить как дикари, но не научились жить как существа цивилизованные, и вспоминаю страшную фразу Вольтера или Дидро, забытую французами: «Руские сгнили, не успев созреть» (…) Если народ живёт в оковах, значит он достоин такой участи; тиранию создают сами нации (…) Их цивилизация – одна видимость; на деле же они безнадёжно отстали от нас и, когда представится случай, жестоко отомстят нам за наше превосходство (…) Молодые государства, особенно те, которыми правят абсолютные монархи, изобилуют безлюдными пространствами; люди, лишённые свободы, обитают в печальных пустынях. Густо населены лишь страны свободные (…) Как ни старайся, а Московия всегда останется страной более азиатской, нежели европейской. Над Россией царит дух Востока, а пускаясь по следам Запада, она отрекается от самой себя (…) Францию и Россию разделяет китайская стена – славянский характер и язык. На что бы не притязали руские после Петра Великого, за Вислой начинается Сибирь (…)  единственные неподдельные чувства, живущие в груди людей при самодержавном правлении, – это страх и подобострастие у низших сословий, гордыня и лицемерное великодушие – у высших (…) в России я стал демократом, но это не помешает мне оставаться во Франции убеждённым аристократом; всё дело в том, что крестьянин, живущий в окрестностях Парижа, или наш мелкий буржуа куда более свободны, чем помещик в России (…) в России нет знати, ибо нет независимых характеров (…) без независимости нет и знати. Эта страна, столь отличная от нашей во многих отношениях, в одном всё же походит на Францию: в ней отсутствует общественная иерархия (…) Во Франции кто угодно может достигнуть всего, если начнёт с трибуны; в России – если начнёт с двора; последний холоп, коли он сумеет угодить повелителю, назавтра может стать первым лицом после императора (…) народы, которыми правят деспотически, кажутся мне счастливейшими на земле (…) я ещё не знал, что такое сочетание абсолютного способа правления и нации рабов. Нужно приехать в Россию, чтобы воочию увидеть результат этого ужасающего соединения европейского ума и науки с духом Азии (…) Людей мне жаль меньше – руский находит вкус в рабстве (…) Перед вами всякую минуту возникает образ неумолимого долга и покорности, не позволяя забыть о жестоком условии человеческого существования – труде и страдании! В России вам не позволят прожить, не жертвуя всем ради любви к земному отечеству, освящённой верой в отечество небесное (…) руский народ лукав, словно раб, что утешается, посмеиваясь про себя над своим ярмом; он суеверен, хвастлив, отважен и ленив, словно солдат; он поэтичен, музыкален и рассудителен, словно пастух, – ибо обычаи кочевых рас ещё долго будут господствовать меж славян (…) Когда император распахивает, по видимости свободно, двери своего дворца для привилегированных крестьян и избранных горожан, оказывая им честь и допуская к себе засвидетельствовать почтение дважды в году, он не говорит пахарю или торговцу: «Ты такой же, как я», но даёт понять вельможе: «Ты такой же раб, как они; а я ваш бог, равно недосягаем для всех вас» (…) Сегодня нет на земле другого человека, наделённого подобной властью и пользующегося ею, – нет ни в Турции, ни даже в Китае. Вообразите себе сноровку наших испытанных веками правительств, поставленную на службу ещё молодому, хищному обществу; западные правила управления со всем их современным опытом, оказывающие помощь восточному деспотизму; европейскую дисциплину, поддерживающую азиатскую тиранию; внешнюю цивилизованность, направленную на то, чтобы тщательно скрыть варварство и тем продлить его, вместо того чтобы искоренить; узаконенную грубость и жестокость; тактику европейских армий, служащую к укреплению политики восточного двора; представьте себе полудикий народ, который построили в полки, ни дав ни образования, ни воспитания, и вы поймёте, каково моральное и общественное состояние руского народа (…) Здешнее правительство с его византийским духом, да и вся Россия всегда воспринимали дипломатический корпус и западных людей вообще как недоброжелательных и ревнивых шпионов. Между рускими и китайцами есть то сходство, что те и другие вечно полагают, будто чужестранцы им завидуют, они судят о нас по себе (…) Страх в России замещает, т.е. парализует, мысль; из власти одного этого чувства может родиться лишь видимость цивилизации (…) там, где нет свободы, нет ни души, ни истины. Россия – это безжизненное тело, колосс, который существует за счёт головы, но все члены которого изнемогают, равно лишённые силы! (…) рабы есть и в других странах, но, чтобы найти столько рабов-придворных, надо побывать в России. Не знаешь, чему дивиться больше, – то ли безрассудству, то ли лицемерию, которые царят в этой империи (…) В этой стране признать тиранию уже было бы прогрессом (…) Деспотизм выказывает себя открыто и независимо лишь во времена – когда у власти оказываются безумцы и тираны (…) В стране, где нет правосудия, нет и адвокатов; откуда же взяться там среднему классу, который составляет силу любого государства и без которого народ – не более чем стадо, ведомое дрессированными сторожевыми псами (…) Сибирь – это мiр немыслимых страданий, земля, населённая преступными негодяями и благородными героями, колония, без которой империя эта была бы неполной, как замок без подземелий (…) Что бы ни говорили и что бы ни делали руские, всякий искренний наблюдатель увидит в них всего лишь византийских греков, овладевших современной стратегической наукой под руководством прусаков XVIII столетия и французов XIX-го. Любовь руского народа к самодержавному правителю представляется мне столь же подозрительной, сколь и чистосердечие французов, проповедующих абсолютную демократию во имя свободы; кровавые софизмы! (…) Государь здесь ни за что не несёт ответственности как политик, зато играет роль провидения, которое отвечает за всё: таково естественное следствие узурпации человеком прав Бога. Если монарх соглашается, чтобы его считали кем-то большим, нежели простым смертным, он принимает на себя всё то зло, какое небо может ниспослать на землю во время его правления; подобного рода политический фанатизм порождает такие щекотливые ситуации, такую мрачную подозрительность, о каких не имеют представления ни в одной другой стране (…) Истина – потребность лишь избранных душ либо самых передовых наций; простонародье довольствуется ложью, потворствующей его страстям и привычкам; лгать в этой стране означает охранять общество, сказать же правду значит совершить государственный переворот (…) Руские – царедворцы во всём: в этой стране всякий – солдат казармы или церкви, шпион, тюремщик, палач – делает нечто большее, чем просто исполняет долг, он делает своё дело. Кто скажет мне, до чего может дойти общество, в основании которого не заложено человеческое достоинство? Я не устаю повторять: чтобы вывести здешний народ из ничтожества, требуется всё уничтожить и пересоздать заново (…) Россия – нация немых; какой-то чародей превратил шестьдесят миллионов человек в механических кукол, и теперь для того, чтобы воскреснуть и снова начать жить, они ожидают мановения волшебной палочки другого чародея. Страна эта производит на меня впечатление дворца Спящей Красавицы: всё здесь блистает позолотой и великолепием, здесь есть всё… кроме свободы, т.е. жизни (…) Нация, которой управляют по-христиански, возмутилась бы против подобной общественной дисциплины (публичной экзекуции), уничтожающей всякую личную свободу. Но здесь всё влияние священника сводится к тому, чтобы добиваться и от простого народа, и от знати крестного знамения и преклонения колен. Несмотря на культ Святого Духа, нация эта всегда обнаруживает своего Бога на земле. Российский император, подобно Батыю или Тамерлану, обожествляется подданными; закон у руских – некрещёный
Tags: ВЯЧЕСЛАВ КОНСТАНТИНОВИЧ ДЁМИН
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments